?

Log in

Previous Entry | Next Entry

В предверии приближающегося 50-летия со дня рождения Виктора Цоя начинаю публикацию своей работы, посвящённой духовному измерению его поэзии. Первые три главы Вы сможете найти также во втором номере журнала «Переход» («Лето 2012»).

Сегодня представляю Вашему вниманию вводное слово и Главу 1.



«Песнь песней» Виктора Цоя. Духовное измерение его поэзии


Прошло уже более двух десятков лет с момента трагедии в Латвии, а имя Цоя и его песни по-прежнему живы и популярны. Сменилась политическая система и уклад жизни, но прежнее, цоевское, поколение, равно как и современное, продолжают любить его песни. В чём же причина этого? Быть может, в том, что в своих песнях Виктор Цой предпочитал говорить не о сиюминутном, преходящем, а о том, что вечно – о смысле жизни, о любви, о добре и зле, о мире, в котором мы находимся, и о душе, которая внутри нас.

Продолжая традицию Владимира Высоцкого, Виктор предстаёт перед нами даже скорее не как поэт, а как философ. Философ, облекающий свои мысли в поэтическую, песенную форму. При этом в отличие от Высоцкого, поэзия Цоя обращена не столько к внешней стороне бытия (обществу, социальному поведению людей), сколько к стороне внутренней, сокрытой – бытию духа, души.

Но Цой не только философ – он не просто поднимает вечные философские вопросы, а призывает к их активному решению – к изменению себя, мира, их преображению, восстановлению. Этим Виктор близок к пророкам древности, только он не проповедник «единственно верной» религии: в его песнях можно услышать отзвуки христианских, зороастрийских и буддийских идей.

Словно первобытный Адам, человек из мира, пребывающего в изначальной целостности, Цой пытается донести до всех ту универсальную Истину, что была «до», сквозит «за» и останется «после», когда все религии умрут, и мир погибнет. Неслучайно наряду с надконфессиональностью его творчество отличает наднациональность – в мире изначальном, или в мире истинном, нет и этого деления – каждый из нас рождается человеком и человеком же, индивидуальной личностью, предстаёт перед Богом.

Конечно, в песнях Цоя присутствовала не только «Песнь песней» – духовный, философский, вне-мирный пласт его стихотворений – за многими из текстов могут быть прочитаны и другие, сугубо здешние измерения. Но талантливый человек талантлив как раз потому, что может соединить, сплавить казалось бы несоединимое, чтобы каждый нашёл что-то своё. Виктору это удалось сполна, и, вложив в свои песни душу, он смог найти отклик у миллионов. Надеюсь, моя попытка прочтения текстов Цоя позволит вам увидеть метафизическое измерение его творчества и лучше почувствовать значение поэта для русской культуры.

Даниил Андреев в книге «Роза Мира» использует термин «вестник»: «Вестник – это тот, кто ... даёт людям почувствовать сквозь образы искусства в широком смысле этого слова высшую правду и свет, льющиеся из миров иных. Пророчество и вестничество – понятия близкие, но не совпадающие. Вестник действует только через искусство» (Книга 10, глава 1) . Мне кажется, термин «вестник» вполне применим к Виктору Цою.

Попытаемся же понять, что хотел сказать Цой своей «Песнью песней».



Бунт против этого мира, неприятие его законов

И бродит он в пыли земных дорог –
Отступник-жрец, себя забывший бог
(«Corona Astralis», М. Волошин, 1909)

Как и многие молодые люди, Виктор начинал с бунта против этого мира. Протеста не из-за «чечевицы» – куска хлеба, а протеста социально-духовного – против царивших в обществе атмосферы серости, стяжательства, бескрылости, творческой немоты и оков.

Горящий в груди прометеев огонь не мог смириться с предательством людьми собственной личности, индивидуального и неповторимого Я, которое есть образ и подобие Божие. Отсюда – бесприютность и странничество героя в нашем мире, в котором он «ни черта не понимает». Последнюю фразу даже можно воспринять как игру слов – то ли герой не понимает этот мир, то ли чёрта (то есть зло) в нём. Как бы то ни было, герой Цоя не может назвать наш мир своим домом, и вся его жизнь – вызов обществу («безделье» и «игра слов»), которое принуждает становиться кем-то другим, убить в себе личность и погрузить свой дух в сон.

Нет меня дома* целыми днями:
Занят бездельем, играю словами.
Каждое утро снова жизнь свою начинаю
И ни черта ни в чём не понимаю.
...
Все говорят, что надо кем-то мне становиться,
А я хотел бы остаться собой.
(«Бездельник», альбом «45», 1982*)
* Прим.: здесь и далее - подчёркивания - мои (Андрея Орма). В качества года указан год исполнения песни.

Исполняемая группой «Гарин и гиперболоиды» (первое название группы «Кино») песня «Папа Т.С.»* рисует образ такого предателя образа Божия в себе, которому безразлично, где и чем заниматься, когда и что есть. Оглянувшись вокруг, может возникнуть тяжёлое ощущение, что эти слова справедливы по отношению к большинству в нашем обществе. Убитый социумом уже в двадцать лет, такой человек напоминает зомби или лунатика, находящегося целиком во власти внешних сил. Благих или негативных, злых? Скорее последних, если вспомнить, кто «князь мира сего». Страшно, что принуждают человека к самоубийству в том числе самые вроде бы близкие люди – родные, семья. Но можно ли их осуждать за это? Они лишь повторяют то, что было прежде сделано с ними, и хотят лишь одного – чтобы молодой человек стал «нормальным», стал как они, как все. Бесконечно повторяющаяся трагедия.
* Прим.: на стихи Алексея Рыбина, со-основателя группы «Кино» и участника её первого состава.

Любопытно, что образ потерянного человека переплетается со сном – он будто спит, и ему всё равно, просыпаться или нет. Он словно умер.

Мне всё равно, работать где и кем,
Мне всё равно, когда и что я съем,
Мне всё равно, проснусь я или нет,
А мне ещё только двадцать лет.

Папа, твой сын никем не хочет быть.
(«Папа Т.С.», А. Рыбин, 1982)

Анти-гимном мещанству и серости можно назвать и третью за 1982 год песню на ту же тему – «Битник». Ценивший прежде идущий от сердца («чужой диафрагмы») рок-н-ролл, как символ свободы и творческого порыва, готовый к самопожертвованию и слышащий чужие души – сегодня он «повзрослел». Стал одним из миллионов сидящих у телевизора, за газетой, на футболе. В сознании сразу всплывает образ «Матрицы» братьев Вайчовски. Идеальный мир «князя мира сего», в котором люди – лишь машины и сомнамбулы. Именно такой человек нужен обществу («старой маме»), только такой его устраивает и допустим. Почему? Может быть, потому, что иной страшит своей необычностью и непонятностью.

Спрячь подальше домашние тапки, папаша,
Ты ведь раньше не дал бы за них и пятак.

А когда-то ты был битником, у-у-у.
...
Ты готов был отдать душу за рок-н-ролл,
Извлечённый из снимка чужой диафрагмы.
А теперь – телевизор, газета, футбол,
И довольна тобой твоя старая мама.
(«Битник», 1982)

Удивительно, но Цой тут же даёт и образ того, кто ответственен за совершаемое в мире зло – того, кто ест (хочется добавить, души людей), кто приносит боль и смерть («Люди болеют. Люди умирают. Он ест»). Напрашивается сравнение с тем самым «князем мира сего», дьяволом.

Его время – ночь, а сам он – вор, забирающийся в чужие квартирки-миры. Ему не нужно ничего, кроме еды, и ничем другим, кроме бесконечного поедания, он не занимается. Можно предположить, что он ест не души, а лишь забирает то, что принадлежит ему «по праву» – пищу как символ всего материального, то, что люди вынуждены с некоторых пор добывать «в поте лица своего». Как когда-то поступали помещики с урожаем, выращенным на их земле крестьянами. Получается, что все мы – холопы, то отбывающие барщину, то платящие оброк своему князю-владельцу. Барщину – когда помогаем ему собирать «урожай зла», творим несправедливость. Оброк – когда платим ему страданиями своей души. Прежде свободные, но оказавшиеся в кабале.

Однако уже во второй строфе такая трактовка объекта охоты уходит на задний план, уступая место первой и основной – холодильники стоят пустые, но забравшийся вор тем не менее что-то ест. Он ест, и люди начинают болеть, пока, наконец, не умирают. Так можно есть только жизненную силу, душу.

Помимо того, что пищей приходящего служит что-то невещественное, на его потустороннюю природу указывают способность проходить сквозь стены и страх. Страх, леденящий душу. И нет от него никакой защиты – ни запоры, ни оружие не способны его остановить. Или люди не там ищут спасение?

Он ночью выходит из дома,
Забирается в чужие квартиры,
Ищет, где стоит холодильник,
И ест.

Люди холодеют от страха,
Стоят их холодильники пустые,
Он открывает их холодильник
И ест.

Люди болеют, люди умирают.
Люди болеют, люди умирают.
Он ест. Ест.

Люди крепко запирают квартиры,
Покупают пулемёты и гранаты,
Он приходит и проходит сквозь стену,
И ест.
(«Холодильник», 1982)

Всё это сомнамбулическое круговращение серых душ – жизнь этого мира – лишено смысла. Неприятию его пустых забот посвящено стихотворение «Без десяти».

Я должен прийти к девяти
На работу свою.
Но сейчас уже без десяти,
А я только встаю.
(«Без десяти», альбом «46», 1983)

В то же время здесь возникает и другой образ – образ встающего и собирающегося в путь героя, получающий дополнительное раскрытие в тексте песни «Пора», как и образ нашего мира.

Осень – это только красивая клетка,
Но в ней я уже, кажется, был,
И я прожил там свои сорок дней,
И сегодня уже не вчера.
Я ухожу, оставляя листок
С единственным словом – Пора!

Пора открывать двери,
Пора зажигать свет,
Пора уходить прочь,
Пора!
(«Пора», альбом «46», 1983)

Герой завершает свой великий пост, проходит испытание и готовится покинуть прежнюю жизнь – красивую клетку, клетку духа, клетку его Я. Сорок дней отсылают слушателя как к сорока дням расставания души с телом в православной традиции, так и к сорокадневным испытаниям Христа в пустыни, где Он жил вместе со зверями после крещения. Вестник словно проходит необходимый искус миром, подобным миру зверей, и его телесными стремлениями и уже готов начать свой путь, свою проповедь добра, любви и света. Он изменился – он уже не тот, что «вчера».

Иисус, исполненный Духа Святаго, возвратился от Иордана и поведён был Духом в пустыню. Там сорок дней Он был искушаем от диавола и ничего не ел в эти дни, а по прошествии их напоследок взалкал. И сказал Ему диавол: если Ты Сын Божий, то вели этому камню сделаться хлебом. Иисус сказал ему в ответ: написано, что не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом Божиим. И, возведя Его на высокую гору, диавол показал Ему все царства вселенной во мгновение времени, и сказал Ему диавол: Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю её; итак, если Ты поклонишься мне, то всё будет Твоё. Иисус сказал ему в ответ: отойди от Меня, сатана; написано: Господу Богу твоему поклоняйся, и Ему одному служи. И повёл Его в Иерусалим, и поставил Его на крыле храма, и сказал Ему: если Ты Сын Божий, бросься отсюда вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе сохранить Тебя; и на руках понесут Тебя, да не преткнёшься о камень ногою Твоею. Иисус сказал ему в ответ: сказано: не искушай Господа Бога твоего. И, окончив всё искушение, диавол отошёл от Него до времени. И возвратился Иисус в силе духа в Галилею; и разнеслась молва о Нём по всей окрестной стране. Он учил в синагогах их, и от всех был прославляем. (Лк. 4:1-15)

И был Он там в пустыне сорок дней, искушаемый сатаною, и был со зверями; и Ангелы служили Ему. (Мк. 1:13)


В стихотворении чётко звучит характер проповеди – творчество, слово («листок») с призывом изменить этот мир. Поэт словно продолжает традицию ветхозаветных пророков, Достоевского, Толстого и многих других русских писателей и поэтов. Пятикратное «Пора!» Виктора призывает отворить двери своей души, распахнуть её Богу, зажечь заново потухший светильник духа и отказаться от законов этого мира, уйти из его морока, иллюзий и наваждений – проснуться и вспомнить себя.

Так получает своё завершение бунт против нашего мира, вырастая в призыв его изменить. Но во что? Какой мир виделся Цою желаемым идеалом? Попробуем ответить на этот вопрос в следующей главе, о тёмных же сторонах мира продолжим наш разговор в четвёртой и последующих главах. Но перед этим обратимся ещё к стихотворению «Дети проходных дворов».

Признавая вначале лишь два цвета – чёрный и белый, как символы двух полюсов – зла и добра, впервые со всей силой противопоставленных друг другу Заратуштрой, Виктор добавляет, что оттенков их намного больше. По существу, весь наш мир наполнен не этими цветами, а лишь их разнообразными сочетаниями, не являясь ни белым и ни чёрным. Отсюда вытекает мысль, которой он завершает строфу – мы сами «найдём свой цвет», учителя нам не нужны: «Я никогда никого не учу. Я могу пожелать только удачи!»* Да и возможны ли в этом мире учителя без изъяна, без противоположного оттенка?
* Прим.: Виктор Цой. Интервью газете «Советская молодёжь», 6 мая 1989 г. – Здесь и далее, если не сказано иное, тексты из сборника: Виктор Цой. Стихи. Документы. Воспоминания / Авторы-составители: М. Цой, А. Житинский. – С-Пб.: Новый Гелион, 1991. С. 209.

Цой исполняет гимн свободе, но не бесцельной, а устремлённой к свету. И не судить и оценивать степень «светлости» и «тёмности» других призывает он, но обрести вновь самих себя, подлинный «свой цвет».

Есть два цвета: чёрный и белый,
А есть оттенки, которых больше,
Но нам нет никакого дела
До тех, кто чёрный, кто белый.
Мы – дети проходных дворов – найдём сами свой цвет.
(«Дети проходных дворов», 1984, альбом «Это не любовь», 1985*)
* Прим.: песня была впервые исполнена в 1984 г., а в 1985 г. вошла в альбом «Это не любовь».


Продолжение следует...

Comments

( 2 comments — Leave a comment )
(Deleted comment)
bratorm
Oct. 22nd, 2012 11:23 am (UTC)
Re: С русского на Русский
Большое спасибо за тёплые слова. Рад, что Вам понравилось.
bratorm
Oct. 22nd, 2012 11:26 am (UTC)
общее оглавление работы - в http://bratorm.livejournal.com/115226.html
( 2 comments — Leave a comment )

Profile

bratorm
брат орм

Latest Month

November 2016
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   

Tags

Powered by LiveJournal.com